Проект создан при поддержке
Российского гуманитарного научного фонда (грант № 05-04-124238в).
РУССКИЙ ШЕКСПИР
Информационно-исследовательская база данных
Шестовъ Л. Юлiй Цезарь.

Источник: Шестов Л. Юлий Цезарь // Шекспир В. Полное собрание сочинений / Библиотека великих писателей под ред. С. А. Венгерова. СПб.: Брокгауз-Ефрон, 1903. Т. 3. С. 146-153.


146

Юлiй Цезарь.

 

1601 годъ былъ роковымъ для Шекспира. Что случилось съ великимъ поэтомъ – мы точно не знаемъ. Разные изслѣдователи высказываютъ различныя догадки. Одни полагаютъ, что на него сильно повліялъ судебный процессъ и осужденіе его высокихъ друзей и покровителей Эссекса и Соутгамптона, нелѣпо задумавшихъ и еще болѣе нелѣпо пытавшихся осуществить планъ сверженія съ престола королевы Елизаветы; другіе говорятъ о несчастной страсти къ «черной дамѣ», воспѣтой въ сонетахъ; третьи пріурочиваютъ къ этому времени смерть отца Шекспира и т. д.

Каждой изъ этихъ догадокъ можно давать больше или меньше вѣры – это дѣло склонности ума и рѣшительности въ сужденіяхъ; но одно – несомнѣнно: въ жизни Шекспира произошло какое то страшное, потрясшее все его существо, событіе – и съ 1601 года онъ становится совсѣмъ инымъ человѣкомъ. Соотвѣтственно тому и творчество его принимаетъ иной характеръ. Еще недавно написалъ онъ комедію «Двѣнадцатая ночь», гдѣ такъ много искренняго, веселаго и безпечнаго смѣха и, почти непосредственно вслѣдъ за ней онъ пишетъ «Юлія Цезаря», въ которомъ ни одно изъ дѣйствующихъ лицъ не смѣетъ даже на мгновеніе улыбнуться и «Гамлета», гдѣ смѣется лишь самъ Гамлетъ, но такъ смѣется, что не знаешь, чему больше ужасаться, ‑ его смѣху или его безумнымъ рыданіямъ.

«Юлiй Цезарь» и «Гамлетъ», такъ мало по сюжету и внѣшней обстановкѣ другъ на друга похожiе, написаны на одну тѣму, которая выражается восклицанiемъ принца,


147

 
не совсѣмъ точно, но тѣмъ не менѣе очень удачно переданнымъ русскимъ переводчикомъ въ извѣстныхъ словахъ: «пала связь временъ, зачѣмъ же я связать ее рожденъ». Это значитъ ‑ прежняя, безсознательная, дающаяся намъ всѣмъ даромъ вѣра въ цѣлесообразность и осмысленность человѣческой жизни рушилась. Нужно сейчасъ-же, немедленно найти новую вѣру ‑ иначе жизнь обращается въ непрерывную, невыносимую пытку. Но какъ это сдѣлать? гдѣ найти вѣру? И есть ли такая вѣра на землѣ?

«Юлiй Цезарь» первый опытъ безпокойнаго, нетерпѣливаго, лихорадочнаго, а вмѣстѣ съ тѣмъ и скрытнаго, боящагося обнаружить себя исканія, когда не столько нуженъ отвѣтъ на вопросъ, сколько отвѣтъ немедленный. Шекспиру кажется, что онъ не можетъ больше ждать, что уже всѣ силы истощились, что еще нѣсколько дней, даже часовъ такихъ нечеловѣческихъ мукъ – и онъ обезумѣетъ. Это, разумѣется, ошибка. Человѣкъ выносливѣйшее животное. Отвѣтъ не только не придетъ сейчасъ, но не придетъ и черезъ многіе годы, а Шекспиръ не обезумѣетъ и будетъ жить, жить съ сознаніемъ, что для него все погибло и что всѣ отвѣты, когда либо дававшіеся на гамлетовскій вопросъ – были лишь пустыми словами. Но въ «Юлiи Цезарѣ» Шекспиръ боится допустить даже возможность такого предположенія. Онъ напряженно вспоминаетъ все, что когда-либо приходилось ему слышать отъ людей или читать въ книгахъ, въ надеждѣ, что кто либо изъ древнихъ или новыхъ мудрецовъ наставитъ и научитъ его, покажетъ ему, какъ связывается распавшаяся связь временъ… Вѣдь должно же быть гдѣ-нибудь то «слово», которымъ разрѣшаются всѣ его мучительныя сомнѣнія…

Плутархъ, котораго Шекспиръ зналъ въ англiйскомъ переводѣ Томаса Норта, казалось былъ лучшимъ совѣтчикомъ въ этомъ трудномъ дѣлѣ. Плутархъ прежде всего учитель, моралистъ. У него есть твердые незыблемые принципы, въ основанiи которыхъ лежитъ вѣра въ нравственный міропорядокъ. Онъ глубоко убѣжденъ, что мораль всевластна и всесильна и что въ сознательномъ подчиненiи долгу смертные могутъ найти достаточное утѣшенiе при какихъ угодно жизненныхъ превратностяхъ. Онъ приверженецъ Платона, и вслѣдъ за нимъ настойчиво проводитъ ту мысль, что можно вынести какую угодно несправедливость, только бы самому не быть несправедливымъ. Правда, мораль Плутарха, какъ и его учителя Платона, не безусловно чиста или, какъ говорятъ теперь въ философiи, не «автономна». Она освящается у него религiей и находится подъ непосредственнымъ покровительством боговъ. Свой діалогъ о «Позднемъ наказанiи безбожника» Плутархъ, какъ и Платонъ нѣкоторые свои, заканчиваетъ фантастическимъ изображенiемъ загробнаго мiра. Несправедливый человѣкъ, въ его представленiи, казнится не только безплотной моралью, но и всемогущими богами. Да и не только въ этомъ сочиненiи ‑ почти во всѣхъ своихъ повѣствованiяхъ Плутархъ, по обычаю древнихъ, замѣшиваетъ небожителей въ человѣческiя дѣла. Такому воззрѣнiю Шекспиръ, какъ сынъ XVII вѣка и современникъ Бэкона, не могъ, конечно, придавать серьезнаго значенiя. Для него плутарховскiе боги имѣли только символическiй смыслъ. Онъ, какъ теперь дѣлаемъ мы всѣ, совершенно отдѣлилъ мораль отъ религiи, но тѣмъ не менѣе не пересталъ ожидать отъ нея чудесъ и не отказался отъ мысли, что этому безплотному богу, какъ и всѣмъ богамъ, можно и должно приносить жертвы ‑ даже жертвы человѣческiя...

Эта мысль и составляетъ содержанiе «Юлiя Цезаря» ‑ и, само собою, она связана не съ личностью Цезаря, который менѣе всего способенъ своей жизнью оправдать такую идею, а съ личностью его убiйцы, благороднаго Брута. Брутъ своимъ поведенiемъ долженъ доказать, что тотъ, кто до конца рѣшится слѣдовать внушенiямъ высокой морали, можетъ не бояться ничего. Въ III-ей сценѣ 4-го дѣйствія Брутъ съ Кассiемъ обмѣниваются слѣдующими, обыкновенно незамѣчаемыми критикой словами:

Брутъ. Кассiй, у меня
Такъ много горя!
Кассiй. Если предъ бѣдами,
Случайными ты упадаешь духомъ,
Тогда гдѣ-же философiя твоя?

 Какъ видите, Шекспиръ считаетъ, что у Брута была философiя, которая научаетъ смотрѣть въ глаза какому угодно несчастію и мужественно выносить всѣ «случайныя бѣды». Не правда-ли, завидная философiя и стоитъ перечесть не только Плутарха, но и всѣхъ его учителей и какое угодно множество книгъ, чтобъ только добыть это высокое ученiе! Вѣдь «случайныхъ бѣдъ» Брута, о которыхъ говоритъ Кассiй, съ избыткомъ хватило бы на цѣлый десятокъ самыхъ добродѣтельныхъ, самыхъ римскихъ


148


мужей. Бѣды Брута начались еще задолго до[1] того времени, какъ онъ рѣшился вступить въ заговоръ противъ Цезаря. Та же «философiя», которая, по словамъ Кассiя, столь многому можетъ научить человѣка, уже не разъ, все ссылаясь на свои божественныя права, требовала отъ Брута жертвъ. Плутархъ разсказываетъ, что во время борьбы Цезаря съ Помпеемъ, Брутъ принялъ сторону Помпея, убившаго его отца, ибо считалъ его дѣло ‑ правымъ. А какую жизнь велъ бѣдный Брутъ! Онъ не ѣлъ, не пилъ, не спалъ и даже во время походовъ, когда другiе отдыхали и занимались своими частными дѣлами, онъ проводилъ ночи на пролетъ за чтенiемъ разныхъ книгъ, утверждавшихъ его въ вѣрѣ во всемогущество морали!

Когда-же Цезарь, другъ и благодѣтель Брута, явился въ Римъ и сталъ грозить древней свободѣ, мораль только кивнула своему вѣрноподданному – и онъ все забылъ и сталъ готовиться къ жертвоприношенiю, разумѣется человѣческому. Мораль въ этомъ случаѣ куда требовательнѣе, чѣмъ обыкновенные языческiе боги, которые считали себя вполнѣ удовлетворенными какой нибудь овцой или козленкомъ, и только въ рѣдкихъ, особенно торжественныхъ, случаяхъ требовали себѣ сотню быковъ.

Морали подавай людей, и не одного, а много ‑ и не перваго встрѣчнаго, а самое близкое и дорогое тебѣ существо ‑ отца, мать, сына, друга...

Для чего же морали всѣ эти жертвы? Съ такими вопросами можно было обращаться къ богамъ и боги иногда на такiе вопросы отвѣчали, ‑ но мораль стоитъ выше подобныхъ вопросовъ: Sic volo, sic jubeo ‑ sit pro ratione voluntas. Шекспиръ это понималъ превосходно, но его критики, къ сожалѣнiю, не умѣли или не хотѣли понять этого. Не только современный Брандесъ, но даже и люди старой вѣры (да еще къ тому нѣмцы, слѣдовательно идеалисты par excellence), Гервинусъ и Крейссигъ или ихъ довѣрчивый ученикъ французъ Мезьеръ или англичанинъ Hudson, всѣ считаютъ возможнымъ нападать на Брута за его безропотную и смиренную готовность исполнять велѣнiя морали. Брута называютъ «мечтателемъ», «непрактическимъ идеалистомъ», «плоскимъ идеалистомъ» [2]... Зачѣмъ, спрашиваютъ, убилъ онъ Цезаря, когда и слѣпому было видно, что республику уже нельзя спасти и что свобода все равно погибла для Рима!..

Но критики ошиблись въ адресѣ: со своими упреками имъ нужно было обратиться не къ Бруту, и даже не къ Шекспиру, а непосредственно къ самой морали: вѣдь изъ-за нея, только изъ-за нея кроткiй по своей природѣ Брутъ пустился на злодѣйскiя дѣла. Вслушайтесь хоть немного въ его монологи, присмотритесь хоть поверхностно къ его поступкамъ, наконецъ, если для васъ труденъ Шекспиръ, прочтите популярнаго Плутарха и вы убѣдитесь, что если Брутъ и предпринималъ что-либо, то не изъ личныхъ эгоистическихъ побужденій, а единственно во исполненіе велѣній долга. Кантъ могъ бы быть имъ вполнѣ доволенъ: все время онъ, совсѣмъ какъ того требуетъ автономная мораль, поступалъ вопреки своимъ симпатіямъ и желаніямъ. Цезарь былъ его другомъ и благодѣтелемъ, онъ любилъ Цезаря, какъ родного отца – и онъ же убилъ Цезаря. Кассій только намекнулъ ему, что нужно дѣйствовать, и Брутъ уже готовъ на все. «Что ты хочешь сообщить мнѣ», спрашиваетъ онъ своего друга –

                                           Если это
Ко благу клонится народъ – пусть
И честь и смерть возстанутъ предо мною,
Я глазъ своихъ не отвращу отъ нихъ.

И это не фразы! Брута ждали ужаснѣйшія испытанія, но онъ не бросилъ своего дѣла. Отъ него никто не слышалъ даже жалобъ. Жаловаться – значило бы не довѣрять морали, пожалуй обвинять ее. А ее нужно уважать: такъ учитъ до сихъ поръ наша этика и ея геніальный обоснователь Кантъ. Брутъ обязанъ считать свой жребій счастливымъ! сама мораль сдѣлала его своимъ избранникомъ! Тутъ нужно торжествовать: вѣдь высшее «абсолютное» благо – это приносить въ жертву высокой нравственности себя и другихъ.

И не ради каких нибудь цѣлей: всякая цѣль должна быть безусловно исключена, иначе въ чистое дѣло морали привносится ‑ страшно сказать ‑ эвдаймонистическiй элементъ ‑ и вся «автономiя» оказывается пустымъ звукомъ. Предъ Брутомъ и Шекспиромъ стоитъ незапятнанная идея долга во всей своей голубиной чистотѣ ‑ и ей, этой идеѣ, они приносятъ жертвы: они, ибо (и этого нельзя ни на минуту упускать изъ виду, если хочешь понять «Юлiя Цезаря») Шекспиръ дѣлаетъ то же, что и Брутъ ‑ складываетъ предъ алтаремъ морали все, что ему было дорого, все, что у него было лучшаго на землѣ.


149


И какихъ ужасныхъ жертвъ у нихъ потребовали! У Шекспира Порцiя говоритъ Бруту:             

                       Если бы могла твоя забота
Такъ дѣйствовать на тѣло, какъ на душу,
Мнѣ-бъ не узнать тебя!

То же можно о самомъ Шекспирѣ сказать: еслибъ за тотъ короткiй промежутокъ времени, который отдѣляетъ его послѣднюю комедiю отъ первой трагедiи его наружность измѣнилась такъ, какъ измѣнилась его душа – самые близкiе люди отказались бы узнать его. Но онъ, какъ и его Брутъ, въ разсказѣ Плутарха, «въ общественныхъ мѣстахъ старается держаться спокойно» и никто не хочетъ догадаться, какiя мысли занимали поэта, когда онъ писалъ «Юлiя Цезаря». Одни, какъ Свинбернъ, толкуютъ, что Шекспиръ хотѣлъ возвеличить республику, другiе приписываютъ Шекспиру желанiе доказать ту великую истину, что въ политикѣ слѣдуетъ держаться тѣхъ-же принциповъ, которыми люди довольствуются въ своемъ домашнемъ обиходѣ. Но объ этомъ вѣдь писали многiе – и выходили ученые трактаты, а не трагедiи. Когда Шекспиръ былъ занятъ «Юлiемъ Цезаремъ», ему, очевидно, было не до республики и не до политики. Изъ своего Плутарха, которому онъ такъ довѣрялъ и во всемъ слѣдовалъ, и онъ могъ безъ труда понять, что республика была обречена на гибель не Цезаремъ, а ходомъ историческихъ событий. Описывая подробно римскую жизнь этой эпохи, Плутаръ говоритъ: «толпа не расходилась часто до тѣхъ поръ, пока ораторская трибуна не покрывалась трупами и не заливалась кровью, и, такимъ образомъ, Римъ, какъ корабль безъ кормчаго, былъ преданъ всѣмъ ужасамъ анархiи. Поэтому самые благоразумные граждане считали еще счастiемъ, если вся эта безумная сумятица не приведетъ ни къ чему худшему, чѣмъ монархiя, и многiе осмѣливались уже открыто говоритъ, что государственные недуги могутъ быть исцѣлены только монархическимъ правленiемъ и что для этого лѣченiя слѣдуетъ избрать наиболѣе снисходительнаго врача, – чѣмъ они намекали на Помпея»*). Уже одного этого замѣчанія было бы достаточно для Шекспира, чтобы оставить свои республиканскія симпатіи, если у него таковыя были, или во всякомъ случаѣ попридержать ихъ до времени. Но онъ шелъ къ Плутарху не за историческими уроками, которыхъ у него было и безъ того достаточно, какъ объ этомъ свидѣтельствуютъ его хроники, не имѣющія себѣ равныхъ во всемірной литературѣ. Ему нужно было найти въ жизни нѣчто такое, предъ чѣмъ могъ бы склониться каждый – и слабый и сильный, и правый и виноватый, и счастливый и несчастный; ему нужно было высшее начало въ жизни, которое могло бы въ минуты отчаянія и безнадежности поддержать падающаго человѣка. Отъ него требовали жертвы и онъ хотѣлъ знать, кому онъ ее приноситъ… Развѣ при этомъ можно думать о политикѣ, о формахъ правленія, о нуждахъ отдаленнаго Рима?! Шекспиръ прочелъ у Плутарха, что благородный, честный, безкорыстный Брутъ убилъ своего лучшаго друга и затѣмъ принужденъ былъ положить конецъ своей жизни самоубійствомъ. Какъ оправдать Брута, какъ убѣдить себя, что въ своемъ несчастьи и своихъ неудачахъ Брутъ былъ выше, правѣе, достойнѣе счастливаго, удачливаго Цезаря? Вѣдь намѣренія Брута были чисты, а чистота намѣреній оправдываетъ все. Или это – неправда? Чистота намѣреній не оправдываетъ? Плутархъ и философія лгутъ? Шекспиръ, когда писалъ «Юлiя Цезаря», не смѣлъ думать, что здѣсь возможенъ обманъ. Нравственность права и жрецы ея правы: абсолютное благо не у Цезарей, а у Брутовъ. Нужно только быть послѣдовательнымъ, нужно только вѣрить высокимъ завѣтамъ, нужно не бояться жертвъ – все остальное приложится и претерпѣвшій до конца спасется.

Этимъ и объясняется «прямолинейность» Брута, возбуждающая въ критикахъ столько неудовольствiя. Для Шекспира на одной чашкѣ вѣсовъ лежала человѣческая жизнь ‑ на другой требованiя высокой морали, и онъ сдѣлалъ все, что было въ его власти, чтобъ перетянула вторая. Когда бы и зачѣмъ бы нравственность ни позвала Брута ‑ онъ всегда готовъ отозваться на ея призывъ. Другiе участники заговора руководятся посторонними соображенiями ‑ честолюбiемъ, ненавистью къ Цезарю и т. д. Бруту-же, какъ разсказываетъ Плутархъ, «даже и враги не приписывали такихъ намѣренiй». Къ убiйству онъ питаетъ отвращенiе; онъ не выноситъ даже лжи и притворства, которыхъ требуетъ характеръ предпринятаго дѣла. Онъ хотѣлъ бы дѣйствовать прямо и открыто, онъ хотѣлъ бы избѣгнуть пролитiя крови. Но долгъ требуетъ, ‑


150

 
и онъ безропотно повинуется. Онъ говоритъ, обращаясь къ Кассiю и заговорщикамъ:

Не будемъ мы, Кай Кассiй, мясниками,
Мы Цезаря лишь въ жертву принесемъ,
Противъ его мы духа возстаемъ,
А духъ людей вѣдь не имѣетъ крови.
О, если бы, его не убивая,
Могли его мы духомъ овладѣть!
Но онъ - увы! За этотъ духъ страдая,
Кровавой смертью долженъ умереть.
Убьемъ его мы смѣло, но безъ гнѣва,
Какъ жертву, приносимую богамъ...

Бруту нельзя ни одну секунду дѣйствовать по тѣмъ побужденiямъ, по которымъ обыкновенно дѣйствуютъ люди. Ему нельзя ни сердиться, ни радоваться, онъ не вправѣ ни бояться, ни желать. Онъ долженъ повиноваться, онъ священнодѣйствуетъ, онъ приноситъ жертвы. У Фихте есть удивительныя слова, ‑ удивительныя тѣмъ, что они необыкновенно отчетливо характеризуютъ «желательныя» отношенiя человѣка къ идеалу. «Я призванъ, говоритъ онъ, свидѣтельствовать объ истинѣ; моя судьба, моя жизнь ничего не значитъ; дѣло моей жизни значитъ безконечно много. Я жрецъ истины, я наемникъ ея, я обязанъ для нея все дѣлать, на все дерзать, все вынести». Замѣните въ этой краснорѣчивой фразѣ слово «истина» словомъ «нравственность» и вы получите profession de foi Брута. И онъ жрецъ, и онъ наемникъ, и онъ обязался на все дерзать, все вынести ради своего идеала. Но ни въ одномъ изъ монологовъ Брута нѣтъ того радостнаго, торжествующаго стремительнаго паѳоса, которымъ одушевлена рѣчь Фихте.

Наоборотъ, отъ словъ Брута вѣетъ какой-то странной, мрачноватой подавленностью. Онъ не можетъ говорить свободно, словно предчувствуя, что его вѣра, ради которой онъ дерзнетъ дѣйствительно на все, обманетъ его. И его предчувствiя сбылись. Фихтевская философiя, почерпнутая Шекспиромъ у Плутарха, тоже представляющаго изъ себя огромные залежи de la pâture de grandes âmes, оказалась лишь книжной мудростью, которую нужно отвергнуть въ критическую минуту жизни. Краснорѣчивыя слова объ истинѣ, добрѣ и красотѣ способны наэлектризовать толпу въ ярко освѣщенныхъ залахъ ‑ и здѣсь они умѣстны, здѣсь они заставляютъ биться восторгомъ тысячи молодыхъ сердецъ. Но Шекспиру они не дадутъ, не могутъ дать ничего. «Есть многое на небѣ и на землѣ, что не снилось учености» ученѣйшихъ. Объ этомъ Шекспиръ говоритъ уже въ «Гамлетѣ», написанномъ почти одновременно съ «Юлiемъ Цезаремъ». Въ «Гамлетѣ» нѣтъ даже попытки разрѣшать жизненную трагедiю традиціонной моралью. Плутархъ и всѣ учителя мудрости отвергнуты. Гамлетъ столкнулся съ духомъ, пришельцемъ изъ иныхъ странъ, и всѣ прежнiя вѣрованiя, убѣжденiя, идеалы показались ему дѣтскими измышленiями. Первою мыслью Гамлета послѣ бесѣды съ духомъ было:

...Мнѣ помнить о тебѣ? Да, бѣдный духъ,
Пока есть память въ черепѣ моемъ!
Мнѣ помнить? Да съ страницъ воспоминанья
Всѣ пошлые разсказы я сотру,
Всѣ изрѣченья книгъ, всѣ впечатлѣнья,
Минувшаго слѣды, плоды разсудка
И наблюденiй юности моей.
Твои слова, родитель мой, одни
Пусть въ книгѣ сердца моего живутъ
Безъ примѣси другихъ, ничтожныхъ словъ.

 Книги не годятся, плоды разсудка выбрасываются за бортъ. Все, кромѣ того, что слышалъ Гамлетъ отъ духа, кажется «ничтожными словами». Ни краснорѣчіе Фихте, ни научно обоснованная, автономная мораль Канта не могутъ отогнать страшное видѣніе, посѣтившее бѣднаго принца.

А вѣдь «духъ» въ Гамлетѣ не есть плодъ разстроеннаго воображенiя. И самъ Гамлетъ и Шекспиръ отлично знаютъ, что «иной миръ» навсегда закрытъ для насъ: «страна безвѣстная, откуда путникъ не возвращался къ намъ». Въ наше просвѣщенное время оттуда утѣшенiя не приходятъ. Въ этомъ смыслѣ мы всѣ позитивисты до мозга костей ‑ и не только не придаемъ значенiя чужимъ разсказамъ о такого рода чудесахъ, но даже отказались бы вѣрить свидѣтельству своихъ собственныхъ чувствъ, какъ бы осязательно оно ни было. Но мы позитивисты лишь на половину. Мы не принимаемъ духовъ, когда они являются къ намъ со словами помощи и ободренiя ‑ и отсылаемъ ихъ прочь, какъ обманчивую иллюзiю, какъ галлюцинацiю. Но когда къ намъ, какъ къ Гамлету, являются тѣни, чтобъ пытать насъ ‑ мы ни на минуту не сомнѣваемся въ ихъ реальности; наши ученые заклинанiя безпомощны и безсильны... Никто изъ критиковъ ни разу ни обвинилъ


151

 
Шекспира въ томъ, что онъ позволилъ себѣ внести въ реалистическую трагедiю такой нелѣпый вымыселъ, какъ явленiе духа. Должно быть, мы чувствуемъ, что наша наука только отчасти справилась съ суевѣрiемъ старины. Она уничтожила рай, но адъ принуждена была сохранить, да еще перевести его поближе къ намъ, сюда на землю, изъ потусторонняго въ посюстороннiй мiръ.

Это основной мотивъ всѣхъ трагедiй Шекспира. Въ «Юлiѣ Цезарѣ», онъ еще не вполнѣ явственно слышенъ, такъ какъ поэтъ все старается увѣрить себя, что Брутъ, поступивъ въ наемники къ морали, попалъ въ рай, а не въ адъ. Брутъ упорно стремится побѣдить усилiями разума и воли страшный и безумный кошмаръ дѣйствительности. «Я не спалъ съ тѣхъ поръ, ‑ говоритъ онъ, ‑ какъ Кассiй на Цезаря меня вооружилъ». Но тѣмъ не менѣе Шекспиръ не даетъ своему герою терять душевное равновѣсiе. Его рѣчи къ заговорщикамъ ясны и опредѣленны; онъ предусматриваетъ всѣ подробности предпрiятiя, онъ не хочетъ выполнить свой планъ какъ нибудь, на скоро, лишь бы развязаться съ нимъ. Нѣтъ, онъ все время остается на высотѣ задачи. Кассiй предлагаетъ заговорщикамъ поклясться другъ другу въ томъ, что они выполнятъ задуманное. Но Брутъ не хочетъ клятвъ. Это оскорбило бы высокую мораль, которой онъ служитъ. Ей нужно подчиняться свободно, а не въ силу клятвъ.

Кассiй предлагаетъ погубить Антонiя, который можетъ оказаться коварнымъ врагомъ. Другой на мѣстѣ Брута принялъ бы это предложенiе: гдѣ тамъ уже думать объ отдѣльныхъ жизняхъ, когда затѣвается государственный переворотъ! Но Брутъ вѣдь обязанъ считаться съ моралью: она, какъ ревнивая любовница, требуетъ, чтобъ человѣкъ всегда о ней и только о ней одной думалъ. И Антонiй спасенъ!.. Когда заговорщики расходятся, у Брута находится и ласковое слово для его слуги, Люцiя, и приветливая улыбка для жены, Порцiи, словно онъ не наканунѣ страшнаго дѣла, словно наступающiя иды марта будутъ однимъ изъ обыкновенныхъ дней года. Брутъ всегда правдивъ, твердъ и справедливъ. Послѣ убiйства Цезаря онъ обращается съ рѣчью къ народу. И ‑ единственный быть можетъ въ исторiи случай ‑ въ этой рѣчи нѣтъ ни одного слова лжи и никакихъ ораторскихъ украшенiй. Онъ могъ сказать людямъ: смотрите, каковъ я ‑ я ничего ни отъ кого не утаиваю. Наконецъ, въ 4-мъ дѣйствіи, въ сценѣ ссоры съ Кассiемъ, вы видите, что Брутъ горячится, выходитъ изъ себя; но и тутъ онъ правъ предъ моралью: онъ негодуетъ на Кассiя за его недобросовѣстное веденiе дѣла.

О себѣ лично онъ никогда не думаетъ! А ему извѣстно, что судьба ко всѣмъ «бѣдамъ», имъ вынесеннымъ, прибавила еще новую, страшнѣйшую: его бѣдная подруга жизни, Порцiя, тоже, въ качествѣ дочери Катона, считавшая себя обязанной все вынести, на все дерзнуть ради морали, получивъ ложныя извѣстiя о Брутѣ, отчаялась и умерла страшной смертью: проглотила раскаленный уголь. Но «философiя» не велитъ Бруту смущаться. Все ей отдай, ничего не жалѣй. Она требуетъ, чтобъ ты убилъ Цезаря ‑ убей Цезаря, хоть онъ и лучшiй твой другъ. Она требуетъ междоусобной войны ‑ начни войну. Она приводитъ къ тому, что любимая, ни въ чемъ неповинная жена принуждена глотать горячiе угли ‑ и это прими. Она отъ тебя требуетъ, чтобъ ты самъ глоталъ огонь и при этомъ восторженно улыбался. И, если она этого отъ тебя добьется, она чуть чуть подаритъ тебя снисходительной улыбкой и скажетъ то, что сказалъ Антонiй о Брутѣ:

Прекрасна была жизнь Брута; въ немъ стихiи
Такъ соединились, что природа можетъ,
Возставъ, сказать предъ цѣлымъ миромъ: «это ‑
Былъ человѣкъ».

Всего только? спросите вы. Когда Шекспиръ писалъ «Юлiя Цезаря», онъ хотѣлъ думать, что этого достаточно, ибо былъ убѣжденъ, что ничего другого у жизни вырвать нельзя. Жизнь требуетъ жертвъ ‑ это уже не теорiя, не вымыселъ, не Плутархъ, не Платонъ ‑ но кому же ихъ отдать? Неужели никому и ничему? Признать ихъ бесцѣльными? Такъ не лучше ли снести ихъ къ алтарю морали и принять ея бездушную похвалу ‑ все, что она можетъ дать? Нѣтъ, хуже, въ тысячу разъ хуже. Это видно уже и въ «Юлiи Цезарѣ», гдѣ даже самъ Брутъ, такъ беззавѣтно исполнившiй свой долгъ, въ послѣднюю минуту теряетъ охоту продолжать свое служенiе и отворачивается отъ высшаго «абсолютнаго блага», такъ краснорѣчиво описываемаго въ философскихъ книгахъ. «О, Цезарь», говоритъ онъ, «я тебя убилъ не такъ охотно какъ себя». Но въ «Юлiи Цезарѣ» этотъ диссонансъ не замѣтенъ для безпечнаго уха, тѣмъ болѣе, что онъ заглушается сказаннымъ Антонiемъ


152

 
надъ трупомъ Брута надгробнымъ словомъ. Въ «Гамлетѣ» же нѣтъ и слѣда внѣшне-твердыхъ, брутовскихъ рѣчей и дается полная свобода отчаянiю. Въ «Королѣ Лирѣ» ставится въ заключенiи трагедiи страшный вопросъ: «это-ли обѣщанный конецъ?», а въ «Макбетѣ» герой, страшный убiйца, который бы долженъ былъ не смѣть и думать о себѣ и валяться въ прахѣ предъ высокой моралью, дерзаетъ бросить вызовъ судьбѣ: «тебя, судьба, зову на поединокъ», восклицаетъ онъ... Отъ величайшаго смиренiя Шекспиръ перешелъ къ величайшему дерзновенiю. Не въ этомъ ли смыслъ трагическихъ переживанiй? И не здѣсь ли нужно искать разгадку тайны трагической красоты? Во всякомъ случаѣ ясно, что «автономія морали», долгъ an sich, къ которымъ Шекспиръ прибѣгъ въ труднѣйшую минуту жизни, не принесли ему ничего. Современная этика, претендующая на суверенныя права, была имъ отвергнута. Нужно либо вернуться назадъ, къ Плутарху и его дѣтскимъ вѣрованіямъ и миөамъ, либо идти впередъ – куда впередъ? Вслѣдъ за Шекспиромъ – къ Макбету?!

Сказаннымъ достаточно выясняется роль Брута въ разбираемой нами трагедiи. Что касается самого Цезаря ‑ нужно признаться, что онъ, сравнительно, не удался Шекспиру. И, странное дѣло, очень долгое время критики не хотѣли замѣчать этого обстоятельства. Почему? Трудно сказать навѣрное: вѣроятно, авторитетъ Шекспира слишкомъ импонировалъ имъ, и всѣмъ казалось неловкимъ порицать то, что вышло изъ подъ пера столь славнаго поэта. Теперь, однако, ослѣплѣнiе прошло. Брандесъ, напримѣръ, даже позволяетъ себѣ по поводу Цезаря читать длинныя нотацiи Шекспиру. Это, конечно, смѣшно: Цезарь у Шекспира вышелъ неживымъ и каррикатурнымъ ‑ но, разумѣется, не потому, что великому поэту не подъ силу было справиться съ своей задачей, какъ думаетъ Брандесъ. Можетъ быть, если-бы онъ взялся писать о Цезарѣ не въ 1601-2 году, а пятью, шестью годами раньше, онъ изобразилъ бы его иначе. Но теперь, когда дѣло шло о торжествѣ «автономной морали», объ «идеѣ долженствованiя», какъ высшемъ принципѣ человѣческой дѣятельности, Цезарь не могъ занимать поэта ни какъ человѣкъ, ни какъ историческiй дѣятель. Тѣмъ болѣе, что и у самого Плутарха онъ изображенъ въ слегка комическомъ видѣ. Передавая, напримѣръ, извѣстный эпизодъ о томъ, какъ Цезарь былъ захваченъ въ плѣнъ морскими разбойниками и какъ онъ гордо и вызывающе велъ себя въ плѣну, Плутархъ заключаетъ свой разсказъ слѣдующимъ насмѣшливымъ замѣчанiемъ: «...но разбойникамъ все это очень нравилось, и они въ его дерзкихъ выходкахъ видѣли лишь однѣ невинные шутки». Такими ироническими замѣчанiями пересыпанъ весь разсказъ Плутарха о Цезарѣ, и уже этого было бы достаточно для того, чтобы внушить Шекспиру недовѣрiе къ качеству Цезаревскаго величiя. Но, даже и помимо того, Цезарь естественно долженъ казаться смѣшнымъ человѣку, который принужденъ искать себѣ послѣдняго оплота въ Брутѣ. Ибо торжество Цезаря ‑ значитъ пораженiе Брута.

Не менѣе загадочнымъ, хотя уже совсѣмъ въ иномъ смыслѣ, выходитъ у Шекспира Антонiй. Его фигура очерчена безподобно, его рѣчи – сплошь до послѣдняго слова ‑ перлы художественнаго творчества. Но, что поразительнѣе всего: у читателя остается впечатлѣнiе, что Шекспиръ на время изъ-за Антонiя забываетъ своего Брута. Антонiй близокъ поэту, онъ имъ невольно любуется и прощаетъ ему все, даже его измѣнническую политику съ Брутомъ. А вѣдь Антонiй такъ же далекъ отъ автономной морали, какъ и Цезарь, ‑ пожалуй еще дальше... Для него нормы не существуютъ. Онъ ничѣмъ не связанъ и боится только силы. Это великолѣпный образчикъ смѣлаго, красиваго и хитраго хищника. Пока Брутъ силенъ – Антонiй угодливо склоняетъ предъ нимъ колѣни. Но Брутъ отвернулся, опасный моментъ прошелъ и хищникъ, почуявъ себя на волѣ, однимъ ловкимъ, красивымъ и свободнымъ прыжкомъ бросается на своего укротителя. Изъ-за угла, изъ кустовъ, коварно, лживо, не считаясь ни съ благодарностью, ни съ иными высокими чувствами и правилами. Но въ каждомъ его движенiи насъ невольно поражаетъ довѣряющая себѣ, непокорная, непризнающая надъ собой чуждыхъ законовъ, самодержавная жизнь. Впечатлѣнiе получается тѣмъ болѣе захватывающее, что мы недавно, вслѣдъ за Шекспиромъ, спускались въ душное и темное подземелье, гдѣ современная инквизицiя, автономная мораль, пытала Брута, заставляла его глотать пылающiе уголья... Конечно, и хищникъ не всегда вѣрно разсчитываетъ: тамъ, гдѣ онъ надѣется на побѣду, его ждетъ нерѣдко пораженiе. Но гибнуть въ борьбѣ за свое право все же не такъ страшно, какъ


153

признать себя безправнымъ существомъ, наемникомъ ‑ хотя бы морали:


Все, все, что гибелью грозитъ,
Для сердца смертнаго таитъ
Неизъяснимы наслажденья ‑
Безсмертья, можетъ быть, залогъ.

Брутъ не можетъ знать этихъ неизъяснимыхъ наслажденiй ‑ онъ борется не за себя, а за идею, за призракъ, который люди сдѣлали Богомъ. Брутъ ‑ не цѣль, а средство, не жрецъ ‑ а жертвенное животное.

Даже и съ Кассіемъ намъ какъ будто легче, чѣмъ съ Брутомъ, хотя онъ дѣлами своими возбуждаетъ въ насъ ненависть, порой отвращеніе.Онъ убиваетъ Цезаря изъ узко-личныхъ разсчетовъ, онъ грабитъ провинціи, чрезъ которыя проходитъ съ войскомъ, онъ сквозь пальцы смотритъ на взяточничество подчиненныхъ ему офицеровъ, онъ отказываетъ Бруту въ денежной помощи и т. д.

Не будь на ряду съ нимъ Брута, мы дали бы просторъ своему моральному негодованію. Но всѣ преступленія Кассія кажутся намъ маловажными сравнительно съ поставленной себѣ Брутомъ задачей. Брутъ хочетъ себя и весь міръ принести въ жертву идеѣ – и для насъ слово жертва становится невыносимымъ.

Жаль, безконечно жаль глядѣть на Порцію, бѣдную подругу бѣднаго Брута. И ее, ни въ чемъ неповинную, сожрала ненасытная мораль. Трогательно и вмѣстѣ ужасно вспомнить, какъ ранила она себя въ бедро, чтобъ провѣрить себя и убѣдиться, что она достойная дочь Катона и жена Брута. Она вынесла первое испытаніе, но, чѣмъ дальше – тѣмъ ей становится труднѣе. Когда Брутъ уходитъ въ сенатъ, у нея нѣтъ силъ владѣть собой и она чуть не выдаетъ ввѣренную ей мужемъ страшную тайну. Но все-же она справляется съ собой – съ тѣмъ, чтобы потомъ умереть мучительной смертью. И о ней можно бы сказать: «прекрасна была ея жизнь и ее можно поставить въ примѣръ всѣмъ, жаждущимъ отличиться предъ высокой нравственностью. Глотайте угли – а тамъ уже исторія васъ не забудетъ и соорудитъ вамъ памятникъ каждому отдѣльно, или всѣмъ вмѣстѣ, если васъ наберется много. Это-ли не утѣшеніе? Это-ли не оправданіе жертвъ и требовательности автономной морали?

Еще есть одно, многоголовое дѣйствующее лицо въ «Юлiи Цезарѣ» – это народъ, или вѣрнѣе «толпа». Шекспиръ не даромъ заслужилъ славу «реалиста». Онъ нисколько не льститъ толпѣ и не приукрашиваетъ ее шаблонными добродѣтелями. У него она легкомысленна, измѣнчива, неблагодарна, жестока. Сегодня она бѣжитъ за колесницей Помпея, завтра оретъ ура въ честь Цезаря, а еще черезъ нѣсколько дней умиляется рѣчамъ его убiйцы Брута, чтобъ потомъ, поддавшись убѣжденiямъ Антонiя, требовать головы своего недавняго любимца. Непостоянствомъ толпы принято возмущаться. Но, на самомъ дѣлѣ, здѣсь, повидимому, лишь осуществляется древнѣйшiй законъ справедливости: око за око, зубъ за зубъ. Толпѣ, въ сущности, нѣтъ никакого дѣла до Помпеевъ, Цезарей, Антонiевъ, Суллъ, какъ всѣмъ этимъ героямъ нѣтъ никакого дѣла до толпы. Сегодня хозяйничаетъ Цезарь ‑ хвала ему; завтра Антонiй ‑ можно пойти и за нимъ. Пусть только даютъ хлѣбъ и зрѣлища. А объ ихъ заслугахъ вспоминать нѣтъ никакой надобности. Они и сами достаточно хорошо объ этомъ помнятъ и награждаютъ себя съ истинно царской щедростью. Правда, иной разъ въ густые ряды честолюбцев затешется и честный, безкорыстный Брутъ. Но, у кого есть время и охота искать жемчужину въ кучѣ песку? Толпа ‑ пушечное мясо для героевъ, герои ‑ забава для толпы. Справедливость торжествуетъ и занавѣсъ можетъ быть опущенъ...

 Л. Шестовъ.


*) Плутархъ. Жизнеописанiе Юл. Цезаря, гл. 28.


[1] Опечатка: «то того» вместо «до того».

[2] Опечатка: отсутствует знак открывающихся кавычек.

©

Информационно-исследовательская
база данных «Русский Шекспир», 2007-2022
Под ред. Н. В. Захарова, Б. Н. Гайдина.
Все права защищены.

russhake@gmail.com

©

2007-2022 Создание сайта студия веб-дизайна «Интэрсо»

Система Orphus  Bookmark and Share

Форум «Русский Шекспир»

      

Яндекс цитированияЭлектронная энциклопедия «Мир Шекспира»Информационно-исследовательская база данных «Современники Шекспира: Электронное научное издание»Шекспировская комиссия РАН 
 Каталог сайтов: Театр Каталог сайтов - Refer.Ru Яндекс.Метрика


© Информационно-исследовательская база данных «Русский Шекспир» зарегистрирована Федеральной службой
    по надзору за соблюдением законодательства в сфере СМИ и охраны культурного наследия.

    Свидетельство о регистрации Эл № ФС77-25028 от 10 июля 2006 г.